RU
Все новости

Светлана Проскурня: Самолеты, контрасты и переселенцы

Фото из открытых источников
Фото из открытых источников

Киев – город контрастов. На перекрестке – огромный, «двухкомнатный» джип, за ним – побитая жизнью, видавшая виды копейка – в «таких уже даже не хоронят» – как мрачно шутит муж. Над раскаленным асфальтом – смог, тяжелый свинцовый воздух, а в трехстах метрах – прохладный Голосеевский лес – «легкие» Европы...

Если смотреть из окна моей квартиры направо – видно невысокое здание Печерской школы – пафосного заведения, созданного для парада всех существующих в городе джипов. Чуть левее, в тех же трехстах метрах – хоспис – скромное двухэтажное здание, где уже плевать и на джипы и остальные блага жизни...

Прямо напротив – заброшенное здание индийского посольства. В зияющих дырах выбитых окон свищет ветер, иногда жутко завывая по ночам. Получается – на трехстах метрах соседствуют роскошь и богатство, разруха и запустение, болезнь и смерть… Если смотреть справа налево.

Прямо над моим домом проходит воздушная трасса, поэтому до взлетающих и приземляющихся в Жулянах самолетах мне, как говорится, рукой подать… По иронии судьбы, я по-прежнему живу недалеко от аэропорта, за три последних года совсем по-разному воспринимая это соседство…

Когда-то я жутко испугалась мощного рева над своим домом – на новую взлетную полосу Донецкого аэропорта заходила «Мрія» – самый тяжелый самолет. Это потом, из переписки потрясенных и возмущенных мамочек на Крохе выяснилось, что это был за рев. А во время легендарного полета меня обуял ужас...

Вспоминаю, сколько возмущения и негодования было тогда – акция была запланированной, но не озвученной. Самолет пролетел над городом, описав круг над «Донбасс Ареной», и пошел на посадку, напугав до полусмерти изрядное количество людей…

***

Сама я очень боюсь летать, памятуя, что самые напряженные моменты полета – взлет и посадка. Близость аэропорта, как это ни странно – успокаивала – самолеты садились и взлетали. Жизнь шла своим чередом, пока однажды, забирая дочку из сада, я не услышала странный громкий хлопок…

Первая мысль, что пришла в голову, была о лопнувшей шине. Как раз накануне, после похожего звука, я ехала по городу, удивляясь реакции водителей – они сигналили и делали загадочные знаки руками. «Да сами вы – блондинки», – думала я. Как потом оказалось – я передвигалась на «голом» колпаке с разорванной в «хламину» шине. И хорошо продвинулась – от начала Щорса до ДМЗ, собирая встречные и попутные лайки. Догадайся я раньше, что означают загадочные послания водителей, можно было бы спасти пробитое колесо…

Услышав громкое «пах», я притормозила и вышла из машины, оглядев ее со всех сторон. Все колеса были целы. Недалеко бежали и что-то кричали люди, громкие звонкие хлопки, не прекращались, а вся обстановка смахивала на панику. Туго соображая, я осмотрелась вокруг.

Ничего подозрительного. Разве что сильный нарастающий гул, от которого закладывало уши… Приняв решение двигаться в сторону дома, я завела машину и поехала. Дочкин образцово-показательный садик был в Путиловской роще, возле аэропорта…

Домой попали не сразу – в школе, куда мы собирались идти осенью, нас ждал учитель для предварительного тестирования. Подъехав к школе, я наблюдала похожую картину – бегущих в панике людей. Но и в этот раз  суть происходящего ускользала...

По доносящимся обрывкам фраз стало понятно, что неопознанные мною хлопки – звуки выпускаемых снарядов, что в районе аэропорта идет бой, а здание атакуют истребители. Люди боялись, что стрельба начнется повсюду, и в панике устремлялись подальше от гиблого места.

Мы вошли в опустевшую школу, нашли нужный класс. Учительница начала задавать дочке вопросы, я в олимпийском спокойствии стояла рядом… До нас, как говорится, не дошло. В класс заглянула завуч и распорядилась в срочном порядке покинуть здание школы.

Дома муж, выкуривая одну за одной, молча смотрел в небо. Истребителей не было видно. В поле зрения попадали только выпущенные ними горящие ракеты, медленно опадающие  в воздухе. Потом объяснили, что это защита – так нельзя сбить самолет…

***

Моя война началась ближе к ночи, когда бегущей по экрану строкой жителей близлежащих к аэропорту районов просили по возможности покинуть свои дома. Вечером мы еще с дочкой гуляли по улице, собирая улиток после дождя, а через час началась война.

Мы никуда не уехали в тот вечер. Всем своим существом я противилась этому бездушному словосочетанию «покинуть дом». Ходили слухи, что ужас начнется в четыре утра. Просидев возле детской кровати с «тревожным чемоданчиком» до шести, я уснула.

Стало страшно выходить из дома. Удивительно – как все сразу переменилось. Казалось, что предчувствие чего-то непоправимого разлито в воздухе… Спустя пару дней после первой атаки на аэропорт, я отважилась пройтись с дочкой по нашему поселку.

Мужчина с двумя мальчишками-погодками вышел из калитки одного из домов и шел немного впереди нас. Те суетились вокруг отца. «Давай будем держать папу за руку, и никуда не отходить, потому что сейчас война», – сказал тот, что постарше…

Было удивительно –  как дети принимали войну. Они толком не понимали того, что случилось, но уже жили по новым правилам. Моя дочь, услышав очередные залпы, забегала в дом со двора и деловито уточняла: «Гроза, салют или стреляют?».

Когда она в очередной раз, заскочив на порог, весело и задорно задала этот вопрос, меня охватила паника – дочь воспринимала войну игрой… Тогда, в конце мая, уже были жертвы, обстреляли Киевский проспект и вокзал, повредив ж/д полотно, разорили «Метро»… Чего мы ждали?

Думаю, что режим «легкого отупения» у многих включился еще в Донецке. Муж практически до дня отъезда лелеял мысль о новом бизнесе. На седьмом месяце я повезла своего учителя на вокзал – проводить после лекции. Его поезда не было, чудом втиснули его в другой…

– Домой, домой, добраться бы домой, – повторяла я как мантру, проезжая опустевшую Артема. Зловещая тишина окружала, оглушала, вселяла прямо мистический ужас… Добравшись до «Маяка» – я выдохнула – там теплилась жизнь, а на кольце дружно толпились троллейбусы.

Последней каплей стал мой плановый поход в Вишневского. Низко над городом, казалось – прямо над больницей – закружили военные самолеты. Страшный гул закладывал уши, а врач не могла прослушать сердцебиение ребенка. Мое собственное сердце грозило выскочить из груди…

***

Мы уехали в Миргород. Нас тепло и сочувственно встретила хозяйка дома, сама расстелила мне постель и вызвалась погулять с дочкой. Измученная тяжелым ночным переездом в забитом плацкартном вагоне, через минуту я крепко спала. Проснулась – от жуткого воющего звука, который уже отлично изучила – ревели истребители!

Господи, неужели и здесь началось!?, – сердце ухнуло и забилось. Выскочив во двор, я «накинулась» на хозяйку, мирно поливающую клумбы. «Что произошло? Это самолеты? Откуда?», – я почти кричала, закидывая ее вопросами. «Военный аэродром здесь у нас, вы что, не знали?», – она смотрела на меня с удивлением.

Волею случая мы снова стали соседями аэропорта… Теперь – военного. Это было тревожное и одновременно успокоительное соседство. Когда рано утром облака взвывали оглушительным ревом – сердце болезненно сжималось – наверное к нам… Господи, только бы обошлось…

Однажды тишину летнего вечера снова разорвал гул самолетов. Казалось – они стартовали один за другим и, совершая низкий разворот, с оглушительным воем взмывали в небо. Стало страшно. Что случилось? Куда они, на ночь глядя? Позвонили родителям – дома было все спокойно…

Но тревога не покидала. «Не боись!», – подбодрила хозяйка, «ща узнаем». Она набрала чей-то номер. «Так, Ванька, шо там у вас? У меня беременная девочка волнуется, переживает! Че разлетались?». Внимательно выслушав ответ, покачав головой, она успокоила.

– Это у них внутренние проблемы, истребитель не может сесть, скоро все прекратится. И действительно, минут через двадцать наступила спасительная тишина. Разведка «по-соседски» сработала отлично, добыв «по внутренним каналам связи» всю нужную информацию.

Вот тебе и сводки новостей по-Миргородски, из первых рук. Теперь, в случае чего, мы узнавали из надежного источника «тетьзина» – куда летят самолеты и стоит ли беспокоиться. О масштабной войне, по крайней мере, мы бы уж точно были предупреждены заранее :)))

За месяц я привыкла к тяжелому гулу, который так потрясал в родном городе. Истребители в небе над мирным курортом Миргород стали чем-то самим собой разумеющимся. Неотъемлемой частью пейзажа – еще одним мазком сюрреалистичной картины…  

***

Миргород – удивительный город. Тоже – на контрасте. Горожане никуда не спешат.  Неторопливо разъезжают на велосипедах и все успевают. И сотрудники курорта не торопятся. Отдыхающих легко отличить. Они сосредоточенно бегут на клизмы, ванны, массажи и другие полезности.

Первые – подчеркнуто доброжелательны. Вторые – подчеркнуто озабочены… Всеобщий лечебный ажиотаж захлестнул нас – будучи впервые на курорте, мы получили свой набор оздоровительных процедур. Утром – грязи. Вечером – жемчужные ванны. Из грязи – в князи.

Утром, измазанные вонючей черной жижей, завернутые в сомнительные тряпки, мы терпеливо «лечились» возле большого, наполненного грязью чана, в компании молчаливых, упакованных похожим образом людей. После обеда – в белоснежной джакузи с яркой подстветкой и нежной музыкой.

Глядя на потолок ослепительно-чистого зала водолечебницы, наблюдая, как обнимает  и ласкает расслабленное тело насыщенная кислородом вода, я размышляла о принципах контрастности и соседства в Миргороде. Война и мир. Соловьи и самолеты. Грязь и жемчуг. Труд и отдых.

В кабине, на «грязях» в нашу смену работала медсестра – крупная женщина с красными натруженными руками и большой – доброй натруженной душой. Уставшая, с плохо гнущейся спиной, с лицом, покрытым испариной, она для каждого находила и время, и ласковое слово.

У дочки процедура «носочки-рукавички». Женщина тащит к ее ногам тяжелый таз с лечебной грязью, склоняется, совершает «омовение», укутывает детские ножки – не разгибая спины. Следующая пара – опухшие ноги пожилой женщины, изувеченные артритом…

Сколько ног пропускала медсестра за смену? Сорок пар? Пятьдесят? Судя по количеству людей в очереди – не меньше. А сколько килограмм грязи перетаскивала за один рабочий день? Казалось – ее душевность росла пропорционально нагрузке, достигая пика к концу смены…

***

В Миргороде два пляжа – лечебный и городской. Первый – жираф Мелман из мульта «Мадагаскар» – правильный и скучный до оскомины. Каждый час – измерение температуры воздуха. Днем, в самую жару он закрывался на перерыв. Вечером, в шесть – до утра.

Единственным ярким и запоминающимся событием на этом пляже стал визг моей дочери, которая наступила на пчелу. Другое дело – его городской напарник, расположенный на противоположном берегу. Жизнь там кипела и бурлила с раннего утра до позднего вечера.

Городской пляж – рубаха-парень шумел, плескался, заливался детским смехом, визжал по-девчоночьи, плевал семечки, пил пиво, курил и гасил бычки прямо в песке не первой свежести. Казалось – на этом небольшом неухоженном пространстве сосредоточена вся жизнь города.

На лечебном пляже – стерильная чистота. Пусто – отдыхающие ближе к полудню разбредаются на клизмы и дневной лечебный сон. Вся трагедия этого зануды – в предсказуемости, чистоте и режиме. Не то что на манящем непосредственностью и вседозволенностью городском…

Вообще, за время кочевнической жизни я поняла – стерильная чистота, образцовый порядок и радость жизни – несовместимы. Не может быть счастлив человек, если беспорядок лишает его душевного равновесия. И наоборот, если с утра до вечера наводить порядок – когда жить и радоваться?

Там, где много жизни – обычно, мало порядка. По приезду многие обратили внимание, что в Киеве не так чисто, как в нашем родном городе. Зато жизнь здесь бурлит и переливается через край. И мусорные баки – тоже через край. И эмоции – зашкаливает. А дома сейчас чисто и… пусто. Жизнь ушла...

Раньше я жила, как лечебный пляж. Чисто, скучно и предсказуемо. Зато сейчас моя переселенческая жизнь на высшем уровне неопределенности. Да и со стерильностью попустило. Вот только контрастности бы поубавить – найти золотую середину в новой жизни.

Контрастный душ укрепляет иммунитет и сосуды. А что укрепляет контрастная жизнь? Нервы? Скорее расшатывает. Контрасты укрепляют душу. Силу души. Мы здесь, в Киеве, не от слабости. Мы здесь от силы. Там мы – трусы и предатели. Здесь – чужие. А на самом деле кто мы?

***

Зимой мне понадобилось срочно распечатать документ. Часы показывали начало восьмого – рабочее время давно кончилось, но я решила попытать счастья. В Киеве клерки часто задерживаются допоздна. Мне повезло – в небольшом офисном здании горели окна.

Немолодая женщина с мрачным лицом, которую я встретила за первой незапертой дверью, отказала, вычитав меня как школьницу: «Вас таких много, а я одна. Если каждый попросит – меня не хватит». Она была права, конечно. Сколько нас таких, стучащих в запертые двери…

За следующей дверью удача – молодая улыбчивая девушка, выслушав мою просьбу, легко согласилась помочь. Через минуту у меня в руках теплый «свежеиспеченный» лист из принтера... «Спасибо!», – произношу с чувством. «Обращайтесь», – отвечает моя спасительница.

Киев – город контрастов. И самый резкий контраст на столичном благополучном фоне – мы, как постоянное напоминание о том, что где-то идет война, обрываются и калечатся чьи-то жизни… Та, что отказалась мне помочь была права – нас, ТАКИХ, действительно много.

Сколько нас таких? Неудобных, нежданных, неприкаянных… Тех, чья прошлая жизнь стала резким контрастом жизни настоящей. Тех, кто в одночасье утратили возможность жить дома и стали «новыми бездомными». В лаконичных сводках новостей никогда не было про миллион бездомных в Киеве…

Какие бездомные? У нас есть другое, не так режущее слух, название – ВПЛ. Многие живут лучше киевлян – снимают дорогие квартиры… Быстрее и легче устраивают детей в сады и школы, находят работу… А что еще нам остается? Мы живем не благодаря, а вопреки. 

Вопреки полной неопределенности, финансовой нестабильности и неустроенности. Вопреки мнению, о нас сложившемуся и тому, что о нас говорят. Вопреки тому, что почти ни у кого из нас нет дома… А ведь какое это счастье – каждый день возвращаться домой…

***

Я отрывала от себя свой дом долго. Отдирала по кусочкам. Сначала – радугу, что после дождя являлась перед моими окнами. Потом – тенистый сад с детской песочницей во дворе… Потом – бескрайние донецкие степи, теплый слякотный декабрь, весну, утопающую в сирени и черемухе… 

«Что ты знаешь о солнце, если в шахте ты не был?», – так говорили у нас, на Донбассе. Уже три года я возвращаюсь не в свой дом. Кто может понять, что чувствует человек, утративший дом? Такой же бродяга... Вот бы возможность обрести мир и дом возрастала пропорционально силе надежды и количеству надеющихся...

Кто закален контрастами – уже не сломается. Ключевой на сегодня для нас вопрос: «Сгорю ли я в пучине страсти? Иль закалят меня напасти?». Мы «закаляемся» уже три года, и у многих выработался стойкий иммунитет. Не берут уже нас житейские трудности. Не валит с ног кризис. Мы переносим очередной кризис на ногах.

А нам так и не суждено было уехать подальше от аэропорта. Мы кружили по Киеву, но каждый раз на очередном просмотре, слышался знакомый мирный гул – самолеты садились и взлетали в самой непосредственной близости от нового жилья. Первым делом, как говорится, самолеты…

Каждый день перед глазами – взлеты и посадки – самые напряженные моменты полета. Мне надоело бояться. Сейчас мы живем в доме, над которым проходит воздушная трасса. Самолеты взлетают и садятся прямо над ним, над соседними домами, над школой, где учится моя дочь. На домах горят красным маячки …

Люди летят в отпуск, в гости, в командировку – жизнь идет своим чередом. Когда-нибудь я выберусь из этой передряги, куплю билет на тот рейс и тот самолет, который, буду знать точно, прежде чем набрать высоту, пролетит совсем низко над моим бывшим временным домом…  

Светлана Проскурня, переселенка из Донецка, для РПД «Донецкие новости»

Мы обновили правила сбора и хранения персональных данных

Нажимая накнопку «Принять» или продолжая пользоваться сайтом, вы соглашаетесь с обновленными правилами политики конфиденциальности и даете разрешение на использование файлов cookie.

Принять