RU
Все новости

По имени Варя: Из Москвы о Донбассе, ядерной угрозе и когда все «это» кончится

Варя Даревская в Киеве
Варя Даревская в Киеве

Эту маленькую женщину с рюкзаком за спиной часто не понимают и не воспринимают в Украине и России. Этой маленькой женщиной с рюкзаком за спиной часто восхищаются и поддерживают в Украине и России.

Варя Даревская. Россиянка. Живет в Москве. Определяет себя как «гражданская оппозиция». Регулярно посещает Украину – как свободную часть, так и неподконтрольный Донбасс.

С Варей я познакомилась случайно в Донецке, в 2015-м. Очень удивилась миссии, которую избрала эта женщина – доставка писем из неподконтрольного Донбасса на мирную территорию Украины, в Россию, и обратно. Обычных «бумажных» рукописных писем, которые многие из нас уже разучились писать. От которых веет энергетикой автора, наклон шарикового «пера» обнажает его эмоции, а открытки или детские рисунки (на них пишутся послания) придают особую трогательность этому процессу.

С конца 2014-го «Укрпошта» и иные курьерские компании на неподконтрольной территории не работают, до сих пор письма, посылки «из Европы» (как часто называют Украину за линией разграничения) перевозятся вручную пересекающими «границу». Одним из таких почтальонов является Варя.

На практике процесс выглядит так: Варя встречается со знакомыми на мирной территории, достает из своего рюкзака пачку посланий с неподконтрольного Донбасса, предлагает прочесть. «Здравствуй, добрый Человек…», «Мы с тобой не знакомы, но я хочу передать тебе привет из Донецка…», «Кто ты – я пока не знаю, кто я – пока не знаешь ты, но…». Ты выбираешь понравившееся письмо и пишешь ответ. Для этого у Вари в том же рюкзаке есть все необходимое. С собой забираешь еще несколько писем – может, друзья-знакомые захотят так же подключиться. Потом Варя приезжает в Донецк, Луганск, Горловку, Макеевку и также встречается там. И передает письма из Украины и России. Первоначально письма были «общими», но за три года уже сформировались пары по переписке. «Привет, Ира! Рад снова тебе написать…», «Здравствуй Полина! Как у тебя дела?»…

Этот ноябрь и начало декабря Варя опять провела в Украине – на подконтрольной Донетчине, в Харькове, Днепре, в Киеве и области.

Прогуливаясь вечерним Киевом мы болтали с ней о разном. Начали, конечно, с писем.

«Сколько в этот раз привезла? Не считала. Около сотни. Сколько за все время перевезла – уже сбилась со счета», – начинает Варя.

Если это найдут, то расстреляют и меня, и моего «сепаратиста»

– В связи с тем, что это первое твое интервью для читателей «Донецких новостей», давай поясним – какова идея твоей акции, как она развивалась и к чему на данный момент пришла?

– Все началось в 2014 году, уже шли военные действия на Донбассе. С оккупированных территорий практически информация не поступала: в очень искаженном виде шла в России (понятно, через наши СМИ). В Украину не шла вообще: если тогда смотреть из Киева, то мирная территория продолжалась до линии фронта, а дальше – черный туман. Что там, как там люди живут, было совершенно не понятно. Там начинался Мордор*. И мало кто знал или хотел знать, что там находятся такие же мирные жители: так же мало понимают, что произошло и что происходит, так же любят, так же надеются, так же боятся.

И вот люди с неподконтрольной территории просили меня донести, что они там есть, они живые. Это стало причиной моих поездок на Донбасс – увидеть самой, что же в этом «черном тумане».

Заодно возникла идея: как пишут на фронт бойцам, почему бы так же не написать письма на оккупированный Донбасс, но обычным жителям. Потому что после моих первых поездок в 2014-м там четко прослеживалось настроение, что «нас все бросили». И хотелось как-то поддержать. Причем, первоначально речь не шла о письмах из России, так как жители нашей страны не находятся в состоянии войны. Акцент был именно на письма со свободной части Украины.

– Помнишь свои первые письма?

– Ой, с первыми письмами вообще не получилось. То есть получилось, но совершенно не так, как я планировала.

Первая моя поездка с посланиями намечалась в Луганск. В Харькове у меня есть друзья-волонтеры. Была договоренность, что они мне в Москву передадут письма, и я их отвезу. В этой поездке меня сопровождал знакомый «сепаратист» – он родом из Луганска, там остались родственники, а сам он живет в Москве. (Я тогда не знала, как проехать на неподконтрольную Луганщину, как ориентироваться там, он направлялся проведать родных и предложил заодно меня подстраховать).

И вот мы с ним в Москве садимся в поезд, к отправлению нам подвозят письма из Харькова. Я уже в вагоне открываю пакет. А там оказались письма украинским солдатам – на бланках, просто на бумаге, детские рисунки, игрушки, мотанки… А это октябрь 2014 года. А я еду в Луганск. И понимаю, что если это все найдут, то расстреляют и меня, и моего «сепаратиста».

Я страшно боюсь – и самой ситуации, и «сепаратиста» рядом. Звоню в Харьков, говорю – не те письма. Они – срочно выбрасывай. А я не могу, дети же старались, писали бойцам. И вдруг «сепаратист» говорит: давай сюда, в мою сумку, я не боюсь.

И мы таки проехали туда. Но главное, что эти письма попали украинским бойцам, но через Луганск.

– Через уже неподконтрольный Луганск?

– Да. Здесь у меня были знакомые украинские партизаны (они уже выехали). Я письма отдала им, а они нашли способ вывезти их бойцам ВСУ. До сих пор не по себе, что было бы, если бы их с письмами поймали.

Вот такой мой был первый опыт.

– А почему Харьков передал не те письма? Не поняли, что тебе нужно было?

– Нет. Они в том, 2014-м, тогда сказали: мы просто не нашли в себе силы писать мирным людям на оккупированных территориях. А вот сейчас мои харьковчане пишут. Но вначале переступить эту черту было тяжело.

– Письма через тебя идут уже три года. Изменилась ли их тематика, риторика?

– Во-первых, изначально, когда я все это начинала, то сразу ввела определенную цензуру: письма должны быть добрыми, без агрессии. Это правило для всех.

Меня спрашивали – кому писать? Говорю: есть три уровня сложности. Первый – своим единомышленникам, второй – добрые пожелания мирным, если не знаешь, кому попадет, третий – врагу.

Но я просила пишущего хотя бы на это время выключить эмоции и постараться сосредоточится на сути – просто на таком же живом человеке, находящемся по иную линию фронта. Обращаться не как к врагу, а как к человеку, порой, просто с иной точкой зрения на происходящее. На первом этапе не всем это удавалось.

Сейчас же (и я этим горжусь) через меня сложилось несколько пар по постоянной переписке. Среди них есть солдаты противоположных армий. Причем, они уже ждут письма друг от друга, радуются им. И откровенно говорят, что в 2014-м они меня с таким письмом в лучшем случае спустили бы с лестницы. А сейчас они отвечают друг другу, и даже подарочки передают.

– О чем эти бойцы друг другу пишут?

– Начиналось все с «я – прав, ты – не прав». А сейчас риторика – что эта война не может продолжаться вечно, давайте что-то думать вместе, чтобы ее остановить. То есть идет переоценка самой войны бойцами обеих сторон.

Когда переписка затянулась, они уже у меня начали интересоваться личным об адресате: а как он выглядит, какой он – что ему нравится, что нет, что подарить?..

Я думаю, это хорошо. Потому что такое отношение работает против расчеловечивания, на котором держится война.

– А как изменились письма между гражданскими?

– В 2014-м мир для людей был черно-белым, было два полюса – за Украину и против Украины. И эти полюса, эти миры не могли безболезненно соприкасаться. Но такое отмечалось и у нас в Москве.

Сейчас взаимоотношения гораздо спокойнее. Восстанавливаются связи, точки соприкосновения, разрушенные в 2014-м. Люди начинают тянуться друг к другу. Значительно меньше агрессии, радикализма, они стали менее категоричными в своих суждениях и позициях.

– Ты много ездишь по Украине. Отличается ли отношение к Донбассу в разных регионах?

– Отношение, действительно, разное. Как мне показалось, для западной Украины Донбасс географически так далеко, что им все равно, что там происходит. Им не все равно, что их мальчики там воюют, погибают, возвращаются ранеными. А сами проблемы жителей Донбасса (как подконтрольной, так и оккупированной части) для них далеки. При этом на западной Украине хорошо относятся, жалеют переселенцев (хотя их здесь, по сравнению с востоком, не так много). Но в целом на обычную жизнь этой части Украины ситуация на Донбассе не влияет.

А вот Харьков и область, например, постоянно принимают переселенцев, регион живет их проблемами. А Днепр кроме переселенцев сконцентрирован на прием раненых из зоны боевых действий – это еще одна проблематика войны и отношения к ней.

То есть реакция региона Украины на Донбасс зависит о географической близости к войне, и насколько в него проникли последствия войны.

Напоследок своего правления он таки по кому-нибудь ударит

– Как изменилось, на твой взгляд, отношение к войне на Донбассе в России?

– Разительно. Если сейчас на улице в той же Москве у произвольного человека спросить, в ответ услышите – какая война, она разве не закончилась?

Просто в России мнение о происходящем (неважно где – внутри страны, за ее пределами) формируют именно СМИ, прежде всего, телевидение. Тема Донбасса ушла с экранов более года назад. И люди считают, раз об этом ничего не сообщают, значит, война закончилась.

Сейчас народ переключают на иные «беспокойные» темы, поэтому о Донбассе обычные россияне уже особо и не вспоминают.

– А о чем сейчас вещают? О чем благодаря телевизору переживают простые россияне?

– Тема номер один – предстоящие выборы президента. Напряженные отношения с Западом.  

Но, если говорить о военном, то у нас периодически вдруг возникает пропаганда ядерной войны. То запустят месседж (через интервью, программы, мнения экспертов, научно-популярные передачи), что ядерная война – это не так плохо. И люди все в ужасе – что там еще задумало наше правительство?

Потом несколько месяцев тишина на этот счет. Люди выдыхают. Идет явное прощупывание мнения, скорее всего, через социологический мониторинг и пр.

Потом вдруг тема сюжетов – срочная проверка всех бомбоубежищ в Москве. Люди опять в панике: боже, по кому мы хотим уже ударить? Откуда прилетит ответка?

Потом – опять тишина. И снова что-то вещают в этом непонятном пока духе.

– И что, люди верят в вероятность ядерной войны?

– Да, верят. И даже я этого не исключаю. Дело в том, что тему ядерной войны прощупывают несколько лет – с 2014 года явно, но и раньше были такие посылы, хотя и реже.

Когда в 2014-м был мощный удар по Луганскому аэропорту из какого-то непонятного оружия, то у нас сразу предположили – использовали что-то из ядерных разработок. Поэтому, когда ехали в Луганск, взяли с собой дозиметр, проверили – показатели оказалось в норме.

Просто чувствуется, как у нашего «товарища» (Путина, – прим. авт.) руки чешутся применить игрушку, которая у него есть. И я очень боюсь, что напоследок своего правления он таки по кому-нибудь ударит. Причем удар будет направлен не на Киев, не на США. А выберут какую-нибудь маленькую страну, какую «не жалко», развяжут там конфликт, и пойдут «спасать», заверяя россиян, что ядерный удар – «во благо».

– А когда ты прогнозируешь «последок» его правления?

– На этих выборах (март 2018 года, – прим. авт.) он однозначно победит. Официально это будет последний его срок. Но вы же видите, как у нас – это просто может стать очередным последним его сроком. А потом опять какой-нибудь тандем типа Медведева. Или Конституцию еще раз переписать.

В России все настолько странно и трудно прогнозируемо… У нас президент также может внезапно уйти и вместо себя кого-то поставить. Был же уже такой прецедент.

– Твое видение, так сказать, из Москвы – когда ожидать мир в Украине? Потому что у нас делается акцент на весенние выборы Путина – мол, сейчас ему нужен Донбасс, чтобы держать рейтинг, а после выборов он выведет войска, т.к. уже не будет заинтересован в теме.

– На мой взгляд, Путин вряд ли отдаст Донбасс. Потому что это ударит по его самолюбию. А «самолюбие» – один из главенствующих факторов его правления.

Но на политической арене России сейчас происходят интересные вещи. Он «выставил» в качестве кандидата в президенты Ксению Собчак. И она вещает с центральных каналов (что раньше было немыслимо), что нужно возвращать Донбасс и Крым Украине. То есть то, что Путин сам произнести не может, произносится устами Собчак. Это не может быть без разрешения сверху. Опять идет прощупывание – насколько народ готов воспринять месседж «отдать Донбасс». Не знаю, к чему это все приведет, но пока у нас такой факт.

Окончание же войны на Донбассе зависит от многих факторов, все их не просчитать. Но кроме Путина, России, это зависит и от желания самих украинцев принять Донбасс обратно. Я же, общаясь с украинцами, пока не вижу четкого ответа на вопрос – нужен им Донбасс или нет?

Мнения разные, у большинства – сомнения: если принять Донбасс – возникают одни опасения, оставить за чертой – другие риски. Пока все-таки у украинцев идет еще эмоциональное восприятие ситуации – через обиду, через боль.

До середины 2014 года я была в жесткой оппозиции к Путину. Мне казалось, что если быстро его сместить, то по Донбассу можно все отыграть назад. Но поскольку остановить войну за несколько месяцев не удалось, параллельно вскрылись более серьезные проблемы, то сейчас вижу – никакие быстрые решения не приведут к цели. Нужны долгосрочные стратегии по достижению мира, в том числе, и во взаимодействии с властью. И не важно – Путин это будет, или не Путин. Есть понимание, что ни один правитель (Украины, России, США и пр.) этот вопрос быстро не решит. Нужно время, чтобы изменилось мышление (как руководства, так и людей): вместо эмоционального пришло разумное, трезвое понимание ситуации.

Постоять с плакатом на Красной площади можно, но дорого

– В России ты себя как определяешь в политической, гражданской жизни?

– Я однозначно причисляю себя к оппозиционерам. Это своего рода «гражданская оппозиция» – я не стремлюсь во власть, не выхожу на митинги «за кого-то», в нынешнем политикуме России не вижу лидера, за которым мы могли бы пойти… Но мы при этом достаточно активны.

Я и все последние три года ходила на так называемые антипутинские наши митинги. Но вижу, что они не приводят к желаемому результату, нужно менять стратегию действий оппозиции.

Вот сейчас как у нас? Мы протестуем – нас сажают – выпускают / не выпускают. Те, кого не посадили, – протестуют в поддержку «сидящих». И мы постоянно идем по этому кругу, по принципу – «пока не посадят». Нас становится меньше, нас локализовали. И я вижу, что правительство с нами сейчас очень хорошо справляется. Система нас загнала в определенную схему, в рамках которой мы неосознанно и крутимся.

– Вас, «гражданских оппозиционеров», много?

– Как сказать? Пассивных – много. Готовых выходить на площади – гораздо меньше. И этому уже есть вполне объяснимые причины – дорого.

Например, украинцы у меня часто спрашивают – почему вы, оппозиционеры, не выходите на Красную площадь? Ну, пожалуйста: выйти с плакатом на Красную площадь и простоять 10 секунд стоит 20 тысяч рублей. Т.е. вышел, через 10 секунд тебя хватают, судят, штраф – 20 тысяч.

При этом в России не важно, что на плакате написано. Важно – кто его держит. «Свои» люди могут нести плакаты, устраивать шествия и митинги. А если я выйду с плакатом «Миру – мир!», меня тут же заберут в «кутузку». Даже проводили эксперименты: парень из числа оппозиции вышел с чистым листом бумаги – загребли, другой – ничего не держал, просто расставил руки, имитируя, что держит плакат – загребли. Мол, нарушение общественного порядка.

– То есть борьба с оппозицией поставлена на экономические рельсы?

– Это основной метод. И, увы, действенный. Сейчас суммы могут доходить до 100-200 тысяч рублей (42-84 тыс. грн по среднему банковскому курсу, – прим. авт.). Если не платить – тоже санкции, например, блокируют пенсионную карточку, лишают средств к существованию, запрещают выезд за границу. Практикуется увольнение с работы с волчьим билетом даже за однократный выход. Ну и повторные «нарушения» грозят реальным тюремным сроком. Поэтому все меньше людей готовы выходить на митинги. Вот когда Навальный пообещал оплатить штрафы – вышли те, кто обычно не выходит.

Причем силовой разгон (опять же в понимании Украины) применяется очень редко. Но в любом случае – с митингующими работают специальные подразделения. Они обучены, их действия отточены – чтобы ни пуговицы не пострадало у оппозиционеров, чтобы претензий предъявить было не возможно, чтобы никаких основ для последующих публичных заявлений не было.

От формата «титушек» в России отошли давно, их могут применять иногда где-нибудь в отдаленных регионах. В Москве и Питере этого нет – приехала полиция, много полиции, «препроводила» в автозаки, в «кутузке» составили протокол (все вежливо), быстро написали «дело», отправили в суд. А суды также очень быстро рассматривают такие «дела», и штрафы назначают по максимуму.

– И в заключение: почему тебя, москвичку, вообще «торкнула» Украина?

– Только не падай (Смеется). Но я отвечу так: основная причина – «русский мир», русскоязычное постсоветское пространство. Я родилась в Советском Союзе, и у меня, наверное, есть подсознательная ответственность за всю территорию, которую в детстве я считала своей страной. Я, конечно, осознаю, что Украина – независимое государство, но когда в ней происходит беда, да еще когда моя страна эту беду устроила, я не могу стоять в стороне.

А так, родственников у меня в Украине нет, да и основные друзья, в принципе, здесь появились после 2014 года.

– То есть, если в Беларуси что-то закрутится – ты и туда рванешь…

– Думаю, да. Так же и в Грузию я бы рванула, когда у них все закручивалось. Но просто тогда не было Интернета, был сплошной российский телевизор, поэтому объективная информация о происходящем в Грузии доходила до нас с трудом и с опозданием.

Вот в Приднестровье в те годы – не уверена. Наверное, потому что не граничим с Молдовой, людские связи слабее. Поэтому Украина в этом плане – родная совсем. Мышебратья :)

Беседовала Лариса Лисняк, РПД «Донецкие новости»


*Мордор (Mordor, «черная страна») – в трилогии Дж. Толкина «Властелин Колец» – область на юго-востоке Средиземья, владения Саурона

Мы обновили правила сбора и хранения персональных данных

Нажимая накнопку «Принять» или продолжая пользоваться сайтом, вы соглашаетесь с обновленными правилами политики конфиденциальности и даете разрешение на использование файлов cookie.

Принять