RU
Все новости

Сегодня с живыми, завтра – с трупами: Судмедэксперт из Бахмута рассказал об особенностях профессии при мире и войне

Руслан Федонюк
Руслан Федонюк / Фото: freeradio.com.ua

Чем судмедэксперт отличается от патологоанатома? Жалеет ли судмедэксперт тех, кого осматривает? Можно ли заразиться болезнями от трупа? Об этом и другом судебно-медицинский эксперт из Бахмута Руслан Федонюк рассказал в интервью «Вільному радіо».

– Начнем с простого: какая разница между судмедэкспертом и патологоанатомом?

– Разница заключается в том, что патологоанатомическому исследованию подлежат граждане, умершие в лечебных учреждениях по болезни для установления диагноза, его подтверждения или опровержения. А судебно-медицинскому исследованию подлежат граждане, которые умерли насильственной смертью или с подозрением на нее, отравившиеся, совершившие самоубийство, попали в ДТП. А также неизвестные и те, кто также умер в стационарах, но из-за травмы. То есть, у нас достаточно широкий спектр исследований.

– Как правильно называть вашу профессию?

– Врач – судебно-медицинский эксперт.

– А как Вы решили стать судмедэкспертом?

– Это было давно. Когда я учился в институте, и была кафедра судебно-медицинской экспертизы. Меня заинтересовало, что там постоянно что-то новое, надо исследовать, участвовать в следственных действиях. Мне это было интересно.

– Где можно выучиться на судмедэксперта в Донецкой области?

– Для этого надо как минимум поступить в медицинский институт. В Краматорске работает Донецкий медуниверситет, его часть туда переехала и там сейчас базируется. Там можно получить эту специализацию, завершить вуз, а дальше идет распределение на интернатуру. Проходишь интернатуру, сейчас это, кажется, полтора года, а когда я учился – было два. После этого еще сдаешь экзамены, подтверждаешь свою квалификацию судебного медицинского эксперта и приступаешь к работе.

– Сколько лет Вы уже в профессии?

– 26-й год пошел.

– Расскажите о Вашем первом вскрытии человека.

– Если начинать с института, то это было на первом курсе. Я учился в Донецком мединституте и там на кафедре анатомии были тела умерших невостребованных граждан, которых бальзамировали и отдавали науке. Первые мои вскрытия были еще тогда. А потом уже на кафедре судебной медицины. А в основном вскрытия проводили на интернатуре, когда я проходил специализацию на судебного эксперта. Тогда уже были выезды на места происшествия, исследования трупов, осмотр пострадавших, ведь в нашу работу кроме исследования трупов входит еще осмотр живых граждан. Подозреваемые, потерпевшие, жертвы изнасилований.

– Было Вам страшно во время первого опыта?

– Нет, не боялся. Мне было интересно.

– Как реагируют люди, когда узнают, кем Вы работаете?

– По-разному. В основном, удивляются, пугаются. Бывает наоборот: «Ой, как интересно». Во время общения обычно заинтересовываются.

– Как работа отражается на Вашем восприятии мира?

– Нормально я все воспринимаю.

– Вообще, чувствуете профдеформацию?

– Нет, вряд ли.

– Откуда к вам привозят умерших?

– В каждой области находится бюро судебно-медицинской экспертизы. Как правило, оно располагается в областном центре. И в зависимости от количества населения, нагрузки, в районах находятся отделения этого бюро. До 2014 года в Донецкой области было 26 отделений, в настоящее время на подконтрольной территории их 16.

Донецкое областное бюро – одно из старейших в Украине. Оно выполняло наибольший объем работы по всей стране, были очень большие наработки, отличные лаборатории. В связи с нынешней ситуацией бюро размещается в Мариуполе.

Мы же обслуживаем Бахмут, Часов Яр, Соледар, Северск и все близлежащие поселки этого района.

В период 2014-2015 годов в разгар боевых действий нам приходилось обслуживать не только свою территорию, но и часть Луганской области, и Дебальцево, где также было свое отделение, и часть территории Енакиево. Объем работы был очень большой. У нас рекорд был в 2015 году. Чтобы было понятно, нагрузка на одного эксперта в год – 150 вскрытий на ставку. В 2015 году их у нас было 800, а еще 200 отправили в Днепр, т.к. не успевали. Очень много было погибших военнослужащих, гражданского населения. Ну и вдобавок была еще наша повседневная работа: ДТП, травмы, убийства и просто смерти.

– Кто чаще всех попадает на Ваш стол?

– Знаете, по-разному. За последние годы в связи с этими печальными событиями (с войной на Донбассе, – ред.) увеличилось количество осмотров трупов с огнестрельными ранениями, минно-взрывными травмами как среди военнослужащих, так и среди гражданского населения. Сейчас, слава богу, их становится уже значительно меньше.

Если сравнивать 2019 и 2018 годы, то количество обследований у нас было одинаковым – полтысячи человек. Приемы живых граждан сократились. Ранее количество таких приемов составляло 1200 – 1400 человек в год, а за прошлый год их было всего 250.

Случаев смерти детей до 1 года примерно одинаковое: 4 случая было в 2019 году и 3 – в 2018-м. Смертности детей от 1 до 18 лет в прошлом году не было, а 2018-м их было 3.

Насильственная смерть немножко выросла: в 2018 году было 123 случая, а в 2019-м – 127.

Отравлений меньше стало, их количество сократилось почти на треть. Например, если говорить об алкоголе, то в 2018 году было 14 таких случаев, а в 2019 – 5. А отравлений наркотиками наоборот увеличилось почти в 2 – 2,5 раза.

– При вскрытии есть кровь?

– В основном да. Если обследуем умершего в ближайшие дни после наступления смерти, то кровь, конечно, будет идти.

– Разные ощущения при осмотре детей и взрослых?

– Конечно. Детей всегда труднее обследовать.

– Вы жалеете тех, кто оказывается на Вашем столе?

– Прежде всего, нужно относиться к этому как к работе. Это работа, ее кто-то должен сделать, и сделать ее надо хорошо. Ведь это обычно связано с раскрытием какого-то преступления и надо, чтобы тот, кто действительно виноват, понес наказания. Поэтому желательно отбросить все эмоции и заниматься своей профессиональной деятельностью. И когда ты оказываешь весомую помощь следствию, указываешь, на что надо обратить внимание, и они начинают искать, находят и все это доказывают – тогда уже испытываешь удовольствие от своей работы.

– Вы проводили осмотр тел военных, погибших в боях под Дебальцево. Сколько их было?

– Ой, много. Нас было двое – я и еще один эксперт. У нас только два рабочих стола. А тел у нас бывало и 20, а бывало и 5. А на какой-то момент у нас в морге было более 40 тел. Они лежали повсюду, мы их составляли друг на друга, потому что больше было некуда. И когда они уже не помещались ни в морге, ни в коридорах, было и такое, что на улице лежали. Благо, тогда была зима и условия были более или менее приемлемые. А летом все было бы еще хуже.

– Сколько часов работаете в день?

– Понимаете, у нас такая работа: всегда надо что-то срочно сделать, завершить. И мы остаемся и дорабатываем. Или полиция привезла тело с подозрением на криминал, и срочно нужно узнать какие результаты, чтобы двигаться дальше. А это чаще всего почему-то бывает или в выходной, или в праздничный день, или после работы, и мы остаемся.

Мы можем уже ехать домой, а нам звонят: «У нас убийство». И я разворачиваюсь и еду на место происшествия. Или только лег спать, а тут позвонили – поехал.

То есть, по-разному. Мы можем в любое время суток выехать, посмотреть, и при этом у нас только два человека обслуживают весь район.

– Сколько тел в день в среднем поступает? Бывают дни, когда их вообще нет?

– Бывает, что поступает до десятка в день, а бывает – три дня никого нет. Если бы оно шло равномерно, тогда можно было бы распределить свои силы, способности и время. А так у нас все очень непредсказуемо. Мы можем сейчас сидеть, а в это время заедет машина и привезет, например, 4 тела погибших в ДТП.

Мы с коллегой работаем посменно: один занимается приемом граждан, а другой – осмотром умерших, потом меняемся. Но это не значит, что у нас нет другой работы. Вот, полиция принесла следственные эксперименты, видео – это все нужно пересмотреть, напечатать. Видео со следственных экспериментов длится 20-40 минут, а их бывает несколько одновременно. На то, чтобы их посмотреть и понять, нужно время.

– Насколько рискованно работать судмедэкспертом?

– Риск всегда есть. Во-первых, это связано с тем, что ты обычно идешь на вскрытие и не знаешь, чем человек болел. Очень часто эксперты склонны к заболеванию туберкулезом. Плюс есть опасность заражения ВИЧ-инфекцией. Это все вполне реально, и я болел туберкулезом в свое время. Ну, и в период активных боевых действий мы выезжали на передовые линии, попадали под обстрелы.

– Как часто вам обновляют оборудование, дают новую мебель или делают ремонт?

– Нынешний ремонт сделали еще в 2010 году. Он не был доведен до конца. Что-то намечалось, но помешали боевые действия. А потом нам помогал Красный Крест.

Наконец, моя мечта осуществилась и поставили забор – раньше и его не было. Поэтому выгружают тела или просто части тел – особенно это военных касается – а здесь люди ходят по улице и все это видят. Дети в садик, в школу идут. Поэтому я добился, чтобы поставили ограждение.

Еще из оргтехники кое-что нам подбросили и так помогали. Мир не без добрых людей. Военные нам помогали, когда были трудные времена и нам не платили зарплату.

– Что Вас «бесит» как судмедэксперта?

– Безграмотность и некомпетентность. Как медиков, так и полиции.

Но попсихуешь, поругаешься, позвонишь, объяснишь. А они в ответ: «Ой, а мы не знали». Сколько раз говорю: «Не знаете – позвоните, спросите, у вас у всех есть мой номер». Здесь ничего плохого нет, человек не может все знать.

– Были когда-то случаи, когда человек оказывался живым?

– Разве что на месте происшествия, когда нас вызвали. Такое бывает крайне редко, у меня пара случаев была, у коллеги, кажется, тоже было. Например, кто-то увидел, что лежит человек и вызвал «скорую». «Скорая» приехала, посмотрела, решила, что это труп, и вызвала полицию. Мы приезжаем – а он жив. А здесь, в морге, такого не было.

– У Вас и Ваших коллег есть специфический сленг?

– Наверное, в любом виде деятельности он. Не знаю, сленг это или нет, скорее, это сокращение. Например, один из нас осматривает живых потерпевших и подозреваемых, а другой обследует умерших граждан. Чтобы каждый раз это не говорить, мы говорим так: «На живых сегодня ты, а я на трупах».

– Как помогает в Вашей работе наличие у умерших татуировок?

– У меня был случай, когда в Бахмутском районе вблизи села Никифоровка охотники в лесопосадке обнаружили два пакета со следами обгорания. Вызвали группу, мы туда приехали и обнаружили – в двух пакетах расчленен на 113 кусочков труп. Мы привезли его в морг на обследование.

Суть заключалась в том, что человека убили, расчленили по пакетам, вывезли в посадку, облили бензином и подожгли. Но он не сгорел. Часть фрагментов подверглась пламени и высокой температуре, часть – нет. При обследовании каждого кусочка я нашел фрагмент кожи, который был вырезан как в форме теннисной ракетки, но он был сильно подкопченный. Это меня смутило, и я начал обследовать этот кусочек. Я убрал эту копоть, и обнаружил татуировки. В дальнейшем оказалось, что его специально вырезали, чтобы не опознали человека. Я сообщил следователям, они сфотографировали, а потом оказалось, что умерший вообще был из Луганской области, по этой татуировке его узнали родители. Такая татуировка в те времена была не очень распространена, а набивал он его, кажется, в Польше.

– Сколько зарабатывает судмедэксперт?

– Скажем так, учитывая специфику работы, нагрузки, все психоэмоциональные моменты – мало.

Я знаю, что в некоторых странах эксперт получает фиксированную оплату просто за то, что он эксперт, за то, что он выучился, имеет определенные знания. И плюс ему еще доплачивают за проведенную им работу. Допустим, провел обследование десяти тел в месяц – за десять тел и получил. Провел 20 обследований – получил за 20, это такая надбавка.

Доплачивать могут и за сложность экспертизы. Одно дело – обследовать, грубо говоря, бабушку, которая умерла в 80 лет от сердечного приступа. Совсем другое дело – проводить обследование жертвы убийства. Был такой случай: человеку нанесли 98 ножевых ран. Или железнодорожные травмы, где многочисленные переломы, рваные раны. Или минно-взрывная или огнестрельное травма. Бывает по-разному, пуля может зайти так, что ее потом ищешь 4 часа.

Поэтому [за рубежом] в зависимости от вида смерти, оплата отличается. Я знаю, что у них во много раз зарплата больше, чем у нас.

– Какое у вас есть хобби вне работы?

– Я люблю сесть за руль и вместе с женой просто уехать.

– По Донецкой области или дальше?

– Чем дальше, тем лучше.

– Вы верите в Бога?

– 50 на 50, скажем так.

– А вообще в жизнь после смерти?

– Жить надо сейчас. А что будет потом – мы не знаем.

Мы обновили правила сбора и хранения персональных данных

Нажимая накнопку «Принять» или продолжая пользоваться сайтом, вы соглашаетесь с обновленными правилами политики конфиденциальности и даете разрешение на использование файлов cookie.

Принять